Способности писателя. Есть ли они у вас?

 

Способности к литературе проявляются обычно в раннем детстве. Тот, кто много читает, кто любит записывать истории в тетрадки, имеет большие шансы стать писателем.

Персональный подход к редакторскому обслуживанию

На своём новом сайте «Строгий редактор» Олег Чувакин рассказывает о живом подходе к редакторскому обслуживанию.

Личный опыт копирайтера. Как достичь успеха в копирайтинге

Писать я любил с детства. В восемь лет уже строчил в тетрадки. Во взрослой жизни я стал прозаиком и копирайтером. Скажи кто-нибудь мне, восьмилетнему, что в грядущем веке я напишу тысячи статей, массу рассказов, повестей и романов, я бы, пожалуй, не поверил.

Вас пугает антиплагиатная проверка? Уникализирую текст на заказ!

Ваш текст не проходит антиплагиатную проверку? 30% оригинальности? 49%? Слишком много заимствований, а кавычек и источников, наоборот, слишком мало?

Литературная обработка текста. Услуги писателя-призрака

Литературная обработка текста — это труд, выходящий за рамки редакторской правки. Литобработчик изменяет ваш текст, придаёт ему стиль, дописывает за вас. Да, он литнегр.

Услуги бета-ридера. Помощь второго читателя

Бета-ридер — не тот, кто хвалит. «Бету» нанимают специально для критики. Для поиска слабых мест в сюжете, провалов в композиции. «Второй читатель» — тот, кто укажет автору на критические его недостатки.

Школа писательского мастерства. Уроки счастливого слова

С ноября 2020 года на моём сайте действует школа писательского мастерства. Несколько учеников уже завершили обучение. Присоединяйтесь и вы к счастливым выпускникам!

Литература и разумное государство

В Интернете до сих пор цитируют мартовскую речь литературоведа и по совместительству литературного критика Павла Басинского, в которой он отверг деление литературы на массовую и элитарную по той причине, что ни той, ни другой не существует. Басинскому надо бы смотреть на вещи шире: сегодня литературы не существует вообще.

Высказался господин Басинский на круглом столе «Современная проза: имена, проблемы, тенденции», который состоялся 27 марта 2014 года в Литинституте (г. Москва). Речь состоит из четырёх абзацев, поэтому приведу её полностью:

«Я противник деления литературы на массовую и элитарную и считаю, что, прежде чем говорить об этом, нужно правильно применять понятия. Мы блуждаем в трёх соснах: обманываем читателя, а писатели обманывают сами себя. Никакой массовой литературы не существует на сегодняшний день, поскольку не существует как таковых масс. Массы собираются на Болотной, объединяются вокруг Крыма, но я не знаю литературы, ориентированной на эти массы: такой литературы не существует. Элитарной литературы как таковой не существует, потому что у нас не существует как таковых элит, у нас существуют корпорации. К примеру, Дума — это элита, это корпорация людей, у которых общие отношения, общие ценности и подлости и так далее. Представляется, что такое музыкальная или спортивная элита, но я не знаю литературы, которая могла бы быть ориентирована на эти элиты. Кроме того, в самих этих понятиях сразу есть эмоциональный заряд: массовое — это плохо, элитарное — это хорошо; элитой отбирается лучшее, а массы — это бесформенное серое вещество.

На мой взгляд, разделение идёт другое — оно внятное: литература, которая пользуется широким читательским успехом, и литература, которая не пользуется широким читательским успехом. И здесь, как мне кажется, тоже никакого противостояния и выяснения отношений быть не должно, потому что мы сейчас живём в другую эпоху: нужно понимать, что в двадцатые годы, в эпоху советской власти, прихода коммунистов и насаждения поголовной грамотности количество читателей неуклонно росло. Сейчас количество читателей неуклонно падает. И будет падать. Поэтому проблема читателя сейчас стоит достаточно остро. 2014-й год объявлен годом литературы: фактически его нужно объявлять годом читателя. Надо подумать о том, как нам спасать читателя. Этот сегмент уменьшается и уменьшается: до какой степени он будет уменьшаться и что сделать, чтобы он не исчез совсем… Он не исчезнет совсем, но он будет всё тоньше, и чем тоньше он будет — тем страна будет интеллектуально беднее.

Поэтому нужно более смиренно смотреть на эти вещи: скажем, тираж в три или пять тысяч — это маленький тираж? Это на самом деле очень большой тираж. Представьте: три тысячи человек. У Льва Пирогова я прочитал, что он издал книгу тиражом в пять тысяч, и ему говорят: вот ты не массовый писатель. И он отвечает: за то время, пока я писал эту книгу, сантехник не успел обойти такое количество людей, которое я «обслужил», если переходить на товарную лексику… Это много, особенно если вспомнить, что у нас сейчас осталось полторы тысячи книжных магазинов на всю страну: было четыре с чем-то, а сейчас осталось полторы. Есть сегмент электронной книги: понятно, что он будет расти. Просто сейчас идут, с одной стороны, количественные, с другой — качественные изменения. Понятно, что тираж в шестьсот тысяч — большой, а если миллион — это ты уже звезда писательская, но так называемая «массовая литература» достаточно разнообразна: она существует в диапазоне, с одной стороны, от любовных романов до туристических книжек, которые мы покупаем, — это тоже литература, она часто пишется блестящими специалистами, как, скажем, Хлебников делал по Франкфурту, прекрасная совершенно книга; а с другой — в диапазоне от Бориса Акунина до Тихона Шевкунова, у которых примерно одинаковые совокупные тиражи, но это совершенно разные писатели.

Что касается литературы, которая пользуется — не будем говорить устойчивым успехом, а скажем, скромным читательским успехом, — то это выбор автора. Он вправе предлагать читателям ту форму самовыражения, которая ему нравится, но он не вправе требовать, чтобы это было принято достаточно большим количеством людей, просто не вправе, потому что литература — в какой-то степени как еда: вкусно — невкусно, приятно — неприятно, входит — не входит. Другое дело, что, если мы разумное государство, разумная страна, то мы должны беречь любого писателя, относиться к нему бережно: для этого должен существовать Литинститут, для этого должны существовать фонды поддержки молодых, разнообразные премии. Нужна поддержка книжных магазинов, которые продают литературу, не пользующуюся широким спросом, но, тем не менее, нужную большому количеству людей: шесть тысяч — это много. Я чувствую ненужное противостояние в писательской среде: вот ты — автор массовой литературы, а я вот… Это неправильно, на мой взгляд, и несовременно сегодня». (Конец речи.)

Тезисы критика, добавлю в качестве комментария, довольно темны. Ведь «литература, которая пользуется широким читательским успехом, и литература, которая не пользуется широким читательским успехом» — это и есть литература массовая и немассовая. Не стоит усложнять определения или придумывать свои. И тем более впутывать сюда «корпорации», спортивную или музыкальную элиту, у которой, увы, нет своей литературы. Элитарность литературы соотносится не со слоями пёстрых элит, а с читателями — с теми подготовленными людьми, у кого особенно развит эстетический вкус, кто будто бы способен постичь высоты стиля авторов, от «толпы» далёких и для «толпы» недостижимых. Старый Толстой считал, что писать надо так, чтобы «и Тит понял», но молодой Толстой, автор «Войны и мира», в своей эпопее написал много чего по-французски. Об элитарности литературы можно спорить, но совмещать её с интересами спортсменов нелепо.

Что до государства, то оно действительно разумное. Без кавычек. Потому-то, в силу своей рациональности, оно и не поддерживает литературу. Литература мертва, и в её финансировании, в плате ей за пропаганду нет ровно никакого смысла. А больше ни за что государство художнику не платит.

Советские книги, бывшие в числе прочего инструментом пропаганды (и инструментом весьма качественным), выходили тиражами в сотни тысяч и даже миллионы экземпляров. Особенно государство обласкивало тиражами лауреатов — например, Ленинской премии. Большие тиражи были им «положены». Крупными тиражами издавались и художественные книги «про Запад». Например, фантастические и околофантастические романы З. Юрьева или повести А. Кулешова (названия о многом говорят: «Мартини» может погаснуть», «Счастливчики с улицы Мальшанс», «Заколдованный круг», «Как же быть?» или у Юрьева — «Финансист на четвереньках», «Белое снадобье». В школе я всё это читал).

В рыночное время книги были быстро вытеснены Интернетом и телевидением, которое разветвилось на множество конкурирующих каналов. Тиражи книг упали, успешной считается лишь одна ниша, которую отчего-то отрицает Басинский, — массовая. Донцова, Акунин, Минаев — они массовые, смешно отрицать это. Они массовые, и они непременно развлекательные или развлекательно-скандальные. Иного не дано. А о тиражах в три тысячи, в шесть тысяч говорить не нужно в принципе. Тем более говорить в масштабе государства. Столь мелкий охват Кремль не интересует. Это ж микробиология какая-то.

Поэтому государство не озабочено литературой, зато содержит ТВ и занимается контролем за Интернетом. Тому доказательство — законы против «экстремистов» и блокировка неугодных власти ресурсов. Или гранты — для тех ресурсов, которые угодны. Всё просто и понятно.

«Другое дело, что, если мы разумное государство, разумная страна, то мы должны беречь любого писателя…» Это, простите, с точки зрения логики полнейшая чепуха. Именно разумное государство сегодня ни копейки не даст писателю. Тем паче «любому».

Сегодня писателю место в музее. Рядом с костями мамонта…

Да, чуть не забыл написать о спасении читателей. Их уже спасли! Они теперь читают новости на сайтах МИА «Россия сегодня» и «RT», расставляют «лайки» на страничках в соцсетях, дозволенных к употреблению «Роскомнадзором», и смотрят сериалы и те же новости по государственным телеканалам. Следовательно, находятся под полным контролем разумного государства.

Про литературные способности

Поэт Андрей Шевцов через сообщество «Литературные мамонты» прислал мне ссылку. Я пообещал по ссылке сходить и потом ответить. Отвечаю здесь, поскольку ответ получился не самым коротким и помещать его в комментарий было бы неправильно. Мало кто прочтёт, да и нечитабельно выйдет. А тема более-менее интересная. В итоге я решил сделать из своего ответа нечто вроде эссе. Или контрольной работы, как хотите.

В «энциклопедическом» оригинале называется восемь слагаемых литературных способностей. Я попробовал отыскать их у себя.

1) Острая впечатлительность.

У меня — острее ножа.

2) Эмоциональная отзывчивость на людей и природу.

Отзывчив. Даже её (природу) фотографирую. Людей тоже фотографирую, но реже. Возможно, потому, что людей предпочитаю описывать, крутя-вертя их и так, и эдак, а вот детальные описания природы с детства нахожу скучными. Чехов уже не был Тургеневым, а в XXI веке от описаний природы (и от самой природы) и вовсе мало что осталось.

3) Развитое эстетическое чувство (отбор типичных, существенных, выразительных впечатлений).

Так оно и есть. Беру только те, что идут потом в сюжет.

4) Лёгкость образования ассоциаций между словами и образами (слуховыми, зрительными, обонятельными) представлений.

Здесь надо вспомнить то, чему учил Бунин. Согласно Ивану Алексеевичу, художник — это тот, кто, когда пишет, видит то, что пишет. Без этой «лёгкости» писателя не бывает. Вот и я: когда пишу, вижу то, что пишу. Надеюсь, потом видят и другие. Если не видят, я иду в сарай с верёвкой.

5) Художественная наблюдательность как свойство личности, профессионально значимое для писателя.

Ненаблюдательному писать будет просто нечего. Он же всё пропустит! Я наблюдательный, мамой клянусь.

6) Чувствительность к ритмизации языковой ткани.

Я не зря довольно долгое время музыке учился. А ещё я знаю, что такое инверсия. Ну, и другие штуки.

7) Особая организация душевной жизни.

Чертовщина какая-то. Этот бессмысленный пункт следует из списка исключить. Хотя, может, он важен для поэтов.

8) Способность переживать впечатление, вызванное словом, сильнее, чем впечатление, вызванное действительностью.

Без этого не было бы доверия автору. «За кого мы выдадим замуж Евгению Гранде?!»

В списке не хватает воображения. Это самое главное. Если язык — инструмент писателя, то воображение заставляет этот инструмент работать. Иначе всё бесполезно. Поэтому список считаю неполным. Предлагаю седьмой пункт вычеркнуть и вставить пункт о воображении. Первым номером.

Далее в реферате идут тринадцать пунктов, приписанных некоему Ф. Баррону. Эти пункты довольно тёмные. Например, «склонность к интеллектуальным и познавательным темам» — это явно не про современную литературу. А пункт первый («Высокий уровень интеллекта»), по сути, включает в себя как более узкое понятие эту самую склонность. Не станет же «склонный» читать глянцево-гламурные журналы. Правда, когда-то в «Космополитене» публиковался У. С. Моэм, но это лишь подтверждает тезис о том, что времена меняются. Глупеют политики, глупеют издатели, а вместе с ними глупеют и писатели.

Пункт о «личной независимости» попросту непонятен. Какая независимость? Материальная? Духовная — т. е. автор нигилист, ниспровергатель авторитетов и колебатель основ? Да не был Лесков никаким таким колебателем. И Гончаров не был. А писателями они были.

Пункт «продуктивность» хорош, про это ещё Чехов писал. Но и опровергал тут же. Словом, мало писать можно, но при условии, что пишешь хорошо. А если пишешь много, то можно не всё писать хорошо. Много же и хорошо не могут даже писательские машины, которые придумал замечательный К. Д. Саймак.

Затем в списке опять начинаются перепевки «интеллектуального»: «склонность к философским проблемам», «широкий круг интересов», «оригинальность ассоциирования мыслей, неординарный процесс мышления» и др. Всё это нужно выкинуть и заменить одним воображением. Без него литературы нет и быть не может (если говорить о литературе, а не о её суррогатах). Тому же Моэму воображения недоставало, и он не стеснялся это признать.

Пункты 12 и 13: «честность, откровенность, искренность в общении с другими»; «соответствие поведения этическим нормам».

Это что, портрет идеального советского комсомольца? А как же пьянство, дебоши, временное помешательство, плавно переходящее в хроническое сумасшествие, и патологическая склонность к анархизму — вплоть до перечитывания Кропоткина во времена «Единой России» и лотерей на выборах? Есенин или Рубцов, или многие литераторы, описанные Парандовским в «Алхимии слова», не соответствуют этим пунктам, особенно тринадцатому. А молодая жена Толстого из его дневников, которые он взял да дал ей почитать, узнала немало мерзостей. А Владимир Солоухин в советское время носил на пальце перстень с Николаем II, что было не комильфо. И ещё он написал книгу «Последняя ступень», которую другой советский писатель назвал «атомной бомбой в портфеле» (цитируется не дословно, но всё равно ставлю кавычки). Это полное несоответствие поведения «этическим нормам». А уж «честность» из п. 12!.. Нынче любой индивид, вступающий в так называемый писательский союз (нет разницы, как он называется), уже нечестен. Индивид врёт окружающим, ибо вступает (хороший глагол, точный) туда, куда вступили многие другие люди, которых он писателями не считает и о которых с презрением отзывается. Какой же в таком случае это союз? Что этих людей объединяет? Во всяком случае, не литература.

Любому, кто пытается определить в себе способности литератора, надо не «энциклопедические» рефераты читать, а уяснить следующее: книга — открытый источник. В ней — всё. В ней и язык, и фантазия автора, и психология, и описания, и диалоги, и «точки зрения», и мастерство композиции. Бери книгу — и учись. И учись у лучших. Худшим самим ещё надо учиться.

«От трёх до семи каждый день, чтобы заработать на жизнь»

«Суббота, 25 июня 1960 г.

Четыре дня тому назад — 21-го — я заканчивал роман, сто восемьдесят какой-то по счёту, который решил написать как роман занимательный. Однако в первый же день, когда я сел за стол и написал страниц девять или десять, я почувствовал, что не сумею дотянуть до конца, что не получится ничего живого.

Я был один — я всегда так пишу — в моём кабинете за закрытыми ставнями. Я походил взад-вперед по комнате; кажется, если бы меня не сдерживало уважение к человеческому труду, я разорвал бы эти страницы и, выждав несколько дней, начал бы новый роман.

Так было со мной уже раза два или три за этот год. На сей раз я даже заплакал от огорчения. Потом без особой веры в успех снова сел за машинку. Сейчас же я считаю, что написал лучший из моих романов о Мегрэ… <…>

…Третья тетрадь появилась в двадцать один год. В ту пору я писал рассказы для газет. От трёх до семи каждый день, чтобы заработать на жизнь. А по вечерам я раскрывал тетрадь и писал, как я говорил тогда, «для себя», иными словами: занимался «настоящей литературой». <…>

…с тех пор как я попытался творить, процесс писания превратился для меня в тяжкий труд, в часы, исполненные скорее муки, чем эйфории. Чем больше я работал, тем мне было труднее, вернее даже — страшнее.

Теперь страх этот достиг такой силы, что я физически заболеваю перед началом романа и в первое утро работы над ним».

Жорж Сименон, «Когда я был старым» («Иностранная литература», 1973 г., №5).

Сжимайте кулаки: станете умнее

«Американским психологам во главе с Рут Проппер из Государственного университета Монтклер (Montclair State University) удалось выяснить, что сжатый кулак правой руки помогает при запоминании нового материала, например, слов, тогда как сжатая в кулак левая рука активирует кратковременную память».
Подробности у источника.

Кладбище неоконченных романов

Оно здесь. Открыто два года назад.

Вы знаете, кто вы, говорит владелец сайта, Стив Уилсон. Вы нашли отличную идею для романа, начали писать, но так и не закончили. Что-то помешало: новая работа, новый друг, лучшая идея для лучшего романа. Или, может быть, вам помешала более глубокая причина. Вы испугались неудачи или успеха, или не рискнули прочесть своей матери то, что вы пишете. Вы взяли наполовину написанный роман — и бросили его в ящик или унесли в подвал, решив: пусть зелёная плесень там сделает своё волшебное дело.

Вы не одиноки, замечает товарищ Уилсон. Есть миллионы тайных романистов-неудачников. Настало время для всех нас отбросить стыд и поделиться неудачами.

Идея сайта, продолжает хозяин myunfinishednovels.com, состоит в том, что многие писатели, которым не удалось опубликовать роман, вовсе не хотят, чтобы их рукописи пылились под кроватью. Правда, некоторые романы никогда не доходят до такой степени завершённости, чтобы их можно было публиковать. Авторы просто отказались от своих литературных детищ: иногда из-за материальных трудностей, из-за второй работы, третьего ребёнка, четвёртой командировки в Ирак, а иногда — из-за творческого застоя. Люди меняются, но книги остаются неизменными. Если человек сильно переменился, он не сможет продолжить свою книгу.

Сайт неоконченных романов и существует для того, чтобы понять: почему от того или иного романа отказался автор? Ответы должны прояснить этот вопрос, а заодно и развлечь читателей.

Из отзывов американской прессы:

«Если вы храните 55-страничную рукопись, написанную в 1999 году с мыслями о том, что она станет «великим американским романом», этот сайт — для вас» («Rumpus»).

«Кладбище романов: место смерти творческих неудач» («Forbes»).

Реализм и фантастика

Фантастические персонажи не бывают и не могут быть такими живыми, как персонажи реалистические.
Фантастике никогда не создать тех типических характеров, что даёт реализм.
Реализм — настоящая литература, фантастика же — лишь оригинальничанье в литературной форме.

Вот почему

Люди хотят быть богатыми, жить вечно и пить кровь других людей. Вот почему они любят «вампирские саги».

Особенность литературной формы у Вудхауза

Вудхауз повествует строго хронологически. Он редко приберегает для развязки загадки и не делает из разгадок нарочитых эффектов. Он без утайки и даже с объяснениями рассказывает на страницах то, что известно всеведущему автору — а ему известно всё, — и воздействие его произведений на читателя состоит не в театральной эффектности, а в постановке персонажей в нелепые, комические положения, от которых скрытые сюжетные пружины только отвлекали бы.

Художника заменил наборщик

Заканчиваю новую повесть. А точнее: повесть заканчивается, потому как её герои мне совершенно не подчиняются.

Это первый случай в моей долгой писательской практике, когда персонажи настолько от меня обособились, что живут сами по себе и сами вычёркивают абзацы и целые главы, в которых я пытаюсь вернуть их к задуманному характеру и облику.

Нет, персонажи и прежде оживали, но в их создании всё же ощущалась рука художника. В этот раз художника заменил наборщик.

Книга, живущая своей жизнью

Для писателя усвоить идею и главных героев книги к концу её написания — вполне нормально, при условии, что ему не лень переписать эту книгу.

Необходимое и достаточное

Отклик на этот материал:

http://www.kubikus.ru/FORUM/topic.asp?TOPIC_ID=6934&FORUM_ID=27&CAT_ID=5;

http://forum.eksmo.ru/viewtopic.php?f=112&t=15239

Думал над мудрым «персидским» текстом. Вместо ограниченных глаз перса я бы сказал о чувстве меры (необходимого и достаточного).

Простые примеры. «Анна решила переодеться. Она сняла платье и надела блузку и юбку». Это — правильно. «Анна решила переодеться. Она сняла зелёное платье и надела блузку и юбку». Это — неправильно. Но не только потому, что автор должен смотреть в этом случае глазами «данного перса», не только потому, что «третье лицо ограниченное» и цветопередача будет представлять собою вторжение автора. «Зелёное» тут лишнее, поскольку препятствует созданию образа. Читатель недоумевает: а какого же цвета блузка и юбка? Однако «зелёное» вполне уместно здесь: «Анна решила переодеться. Она сняла зелёное платье и надела красное». Заметьте, что во втором предложении, в отличие от первого, уже не «перс», а именно всевидящий автор снимает камерой. Автор вмешался — но деликатно, в отдельном законченном предложении. Вывод: для более тонкой передачи образа или создания точного, живого описания могут снимать двое: и всевидящий автор, и «ограниченное третье лицо» персонажа, — но не параллельно, а последовательно; им нельзя шизофренически перебивать друг дружку, порождая в предложении постороннее, лишнее.

Пример быстрой последовательной съёмки — из американского классика: «Стоя у её дверей, он не знал, поцеловать её или нет. Она знала. Но он так и не догадался». (Синклер Льюис, «Кингсблад, потомок королей»; в кн.: Льюис С. Собр. соч. в 9 томах, т. 8. М.: Правда, 1965. С. 186). В трёх фразах камера трижды меняет фокус: автор говорит от него; от неё; от него. И это вполне оправданно, поскольку зримо и ясно.

Пример параллельной съёмки от «лица третьего ограниченного» и вмешавшегося автора приведён в материале под гиперссылками: «Кэт поплакала ещё немножко, вытерла платочком покрасневшие глаза, расправила складочки розового в горошек платья и слезла с дивана».

И — пример засорения фразы излишними подробностями от «третьего лица всеведущего»: «Понятно, когда я пишу: «человек сел на траву», — писал Чехов Горькому, — это понятно, потому что ясно и не за­держивает внимания. Наоборот, неудобопонятно и тя­желовато для мозгов, если я пишу: «высокий, узкогру­дый, среднего роста человек с рыжей бородкой сел на зелёную, уже измятую пешеходами траву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь». Это не сразу укла­дывается в мозгу, а беллетристика должна укладывать­ся сразу, в секунду». (Письмо от 03.09.1899 г.; Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 томах; письма в 12 томах, т. 8. М.: Наука, 1980. С. 258-259. «Высокий» и «среднего роста» — в оригинале. — О. Ч.). Внимание читающего перескакивает с узкой груди на измятую траву, потом на испуг человека; впечатление распадается на разнородное множество впечатлений, образы наслаиваются, становятся нечёткими, размытыми, трудными для восприятия; короче говоря, читатель теряет фокус. Чувство достаточного бунтует!

Отсюда важным мне представляется не то, каким способом соединяются автор и персонаж в повествовании (содержание в конце концов определит форму, в т. ч. и «точку зрения»), но то, насколько умело автор, стоя за спиною своих героев, избегает лишнего и находит необходимое.

«Она сняла платье, подаренное ей Кириллом, чтобы надеть платье, купленное ей Робертом». Это — неправильно. На сей раз возмущается чувство необходимого. Нельзя уплотнять до единственного предложения несколько образов, которым бы разместиться в пяти-шести фразах, а то и абзацах; у авторов-уплотнителей (часто имеющих цель не написать, но закончить) часто выходит план или пересказ содержания вместо рассказа.

Лучше описать сцену так:

«Она села на кровать.

Сейчас она снимет это платье.

Ровно год назад, на прошлое рожденье, его подарил ей Кирилл. Она снимет его, — это решено. Она снимет его — и наденет вон то, зелёное, в белый горошек. Вчера ей купил его Роберт, — и она не смогла отказаться. И потом, ей так идёт зелёный цвет! А к горошку она наденет белые туфли. К чёрту чёрные! К чёрту Кирилла!»

Точно так же можно отредактировать и предложение из примера о «покрасневших глазах» и «розовом в горошек платье»: констатацию следует заменить рассказом в несколько предложений или абзацев (ввести, например, зеркало, в котором героиня увидела бы свои покрасневшие глаза и платье).

Важно, чтобы авторское чутьё отсекало лишнее и не упускало важное, дающее картину или настроение. Не столько ценна привычка к «ограниченности третьего лица», сколько дорого умение избавляться от постороннего, размывающего образ, и находить нужное, образ подчёркивающее. Нужно уметь как искусно сужать, так и расширять описание, добиваясь, чтобы каждое слово, создавая образное повествование, занимало бы своё место, являлось бы уместным — и не оказывалось бы лишним. Торопливость, порождающая изложение вместо сочинения, — грех, но и медлительность, обрекающая рассказ на растянутость, на засорение его ненужными подробностями, — тоже грех.

Кстати, «Зигфрид протянул руку и погладил сталь» (см. под гиперссылками) надо бы отредактировать до «Зигфрид погладил сталь». Чехов сократил бы промежуточное действие — как лишнее.

(Копия моей заметки из «ЖЖ» от 22 ноября 2009 г.: http://olegchuvakin.livejournal.com/20501.html).

Роман — повесть — рассказ: простая разница

Много эпизодов — роман; мало эпизодов — повесть. А всего несколько эпизодов, поданных к тому же в краткой форме, либо единственный эпизод, — рассказ.

Подробнее читайте на сайте Олега Чувакина.